#18 Сообщение Оззи » 14 авг 2017, 17:11
ШУРАВИ.
Шурави (перс. شوروی — šûravî: советский, от Шура — Совет [1]) — образ советских военнослужащих в Афганистане, тесно связанный с образом советского солдата, произошёл от афганского названия советских специалистов и служащих Советской Армии...
(из Википедии)
---Вот, смотри-ка, -- он нагибается, берет и рассматривает обычный микрофон, -- а я в Афгане чуть жизнь за такой не отдал…
Мы оба начинаем рассматривать самый обычный китайский микрофон, стоимостью менее одного доллара. По моему мнению, ну никак его стоимость с жизнью человека не сопоставима. Я вопросительно поднимаю брови, а он, как будто расслышав молчаливый вопрос, продолжает:
---В военторге присмотрел, хотел домой привезти, мы с ребятами ещё до Афгана в группе играли, микрофоны старые были настолько, что вместе со шнурами к ним мы на концерты брали паяльник и припой. Паять их приходилось по десять раз за концерт. Это уже рефлекс: вижу новый микрофон в коробке – сразу несу его на кассу, покупать. Это уже на генетическом уровне, наверное. Кстати, не только я тогда чуть богу душу не отдал. В военторге была продавщица и трое моих сослуживцев, решивших дать мне бесплатные профессиональные советы какой микрофон лучше купить. Ну, и не разрешалось нам ходить по одному по городу.
Пока то, да сё, пока выбирали мне микрофон, глазели на магнитолы национал,
хитачи и саньё, щеголяли знанием их характеристик, сравнивали и спорили какой лучше, совершенно не имея возможности их купить, в лавку зашел майор.
И это был не обычный майор, а из тех, про кого никто ничего не знает, и знать не должен.
Такой, знаете из тех, которые внезапно появляются у нас на аэродроме, потом исчезают со своей группой на вертолетах, потом возвращаются с остатками группы или вообще не возвращаются. А местные духи потом на пол - года прекращают активность, словно растворяются. На плече АКСУ – верный знак принадлежности к элитному спецназу.
Нагло и бесцеремонно оттеснив нас от прилавка, майор ткнул пальцем в самую здоровенную из магнитол, по которой мы слюни роняли уже год, и потребовал её упаковать. Продавщица, глазом не моргнула, завела свою старую пластинку:
---Эта магнитола зарезервирована, её начштаба приказал отложить, но если добавите сверху, я забуду о брони. Заворачивать? Тысяча в кассу и мне двести!
Не знаю, может потому, что мы этот текст уже сто раз слышали и уже даже не считали чем-то криминальным, привыкли к её хамству и безнаказанности, её всесильности если хотите, но то, что произошло после заставило нас сначала заледенеть до мурашек, а потом и мурашки мурашками покрылись.
Майор выслушал речь и, глядя в её блядские глаза, достал гранату Ф-1, сорвал чеку и бросил кольцо в побледневшую продавщицу со словами:
---Двести? На сука, двести!!! Грузом двести ты поедешь отсюда гнида…….пока мы с ребятами тут тебе….комфорт создаем, гибнем, калечимся, пропадаем без вести, ты в это время…..ты…..ты…..
Майор покраснел, пальцы на рычаге гранаты побелели, вот-вот и он бы выронил её, потому, что его самого начало пошатывать. Его автомат соскользнул и брякнулся на пол, от грохота мы отживели и повисли на майоре как груши на дереве.
Нам повезло. У Лёхи с собой было кольцо с чекой от гранаты. Той самой, которой он отбился от духов. Они приходили резать его караул, Лёха отбился гранатой, а кольцо от неё хранил на удачу.
Вот Леха его и применил, ловко вставил чеку в гранату майора, усики разогнул. Да, верно, заговоренная была та его граната. Нам повезло.
В военторге в тот момент играла одна из моих самых любимых мелодий Дайр Стрейтс - Султаны свинга. До сих пор, когда слышу эту мелодию по радио, останавливаюсь и впадаю в ступор. Микрофон мы тогда не стали покупать, купили бутылку Баллантайнс - голимый самогон в сумасшедшее - прекрасном бутыле. С ребятами с салом умяли, ничего пошло.
Он перевел дух, глянул на меня, оценивая мой возраст, может психологическую устойчивость, надежность, не знаю что ещё. Видимо очень рвалось из него наружу ещё что-то важное, но ему нужен был знак, некий пароль.
Я понимал, что ещё вот-вот, и я услышу то, что он ещё ни разу никому не говорил. То, что только случайному попутчику рассказывают, когда уже нестерпимо давит и жжет изнутри груз информации. Этакий грех, от которого можно избавиться, просто рассказав о нем первому встречному. Ведь солдату грехи только военная прокуратура и отпускает.
---Вот ведь ссуки!!! - прошипел я сквозь зубы. Видимо это оказался пароль, который он ждал.
Он кивнул и, оглянувшись, почти шёпотом сказал:
---Мафия. Да. Причем средневековая. Мы попали из развитого социализма в первобытно -общинный строй, где ничего нельзя, если у тебя нет оружия. Но всё разрешено, если у тебя автомат.
Мы сами начали превращаться в этих обезьян, стали вести себя как они и перестали от них отличаться. Не все. Многие остались людьми, сохранили честь офицерскую, совесть, человеческие качества. Но количество всегда переходит в качество. А человеческие законы работают только там, где есть четкая сетка координат. Там её нет, она была, давно-давно…
Там их родную культуру так напичкали инъекциями разных культур, что она мутировала, превратилась в проказу и отравила всех, кто к ней прикасался – французов, англичан, русских, американцев.
Мы как то стояли в карауле с бойцами царандоя, это их народная милиция типа. Болтали обо всем через переводчика. Хорошие ребята, подумал я, начитанные такие, наизусть суры из Корана цитируют и глаза такие у всех умные, хорошие ребята. И вот один отпрашивается в туалет сходить, даю разрешение. Он подхватывает камень с дороги и удаляется в туалет. Я переводчика спрашиваю:
---Чо это он, камень с собой взял? Зачем ему камень в туалете?
---Шурави, нельзя нам туалетной бумагой пользоваться. Харам.
И так во всем, мужчинам нельзя мочиться стоя, только на коленях, женщинам белье нельзя носить, только шаровары, паранджа на всю жизнь, харам на хараме. А в магазинах все о чем только можно мечтать молодому пацану – магнитолы, телевизоры, джинсы, ми-кро-фо-ныыы!!!!
Но самое ужасное, самое поганое, самое нестерпимое, самое чудовищно-несправедливое, это предательство. Его не было сначала, это верно. Потому, что воевать с этими обезьянами было сначала очень легко. Мы как инопланетяне для них, по уровню развития. Нанесут они по нам, к примеру, минометный удар и сидят на том же самом месте, прям рядом со своим минометом - молятся и воздают хвалу своему мужеству и храбрости. А мы градами по этому квадрату на основании баллистических расчетов. Быстро и четко. Смотришь в бинокль, а там только черные камни и огрызки металла.
Но когда их иностранные инструкторы натаскали, научили немедленно покидать позиции после залпа, вооружили стингерами, минами итальянскими научили пользоваться, наши начали погибать и появился страх. А где появляется страх, там нет места для доблести. Где нет доблести и уверенности в собственной правоте, не будет оправдания потерям. Где нет побед - цветет предательство.
Все чем многие из нас держались, так это уверенностью, что мы мстим за погибших товарищей. Мы воевали за них. Как воевать за тех, у которых сначала пропадают товары со складов, а потом ещё и вымогают у нас -? Это больно, обидно и больно. Многие сначала начальству писали, жаловались, обращались с рапортами, пока не поняли, что всё это порочный круг. Это как эпидемия. Приезжает здоровая комиссия в очаг заболевания всеобщего разложения и воровства, вокруг горы богатств, все больны, то есть повязаны, товары, деньги потоком идут вышестоящим. Но самое главное - горы уже и этой комиссии уготовлены, даже уже занесены в самолет и упакованы. Уезжает уже зараженная комиссия, да ещё и везет с собой стрелочника, который заодно и ответит за все.
Многие плюнули на всё, послали всех к чёрту, поплыли по течению. А те, что старались быть верными долгу, присяге, первые же и попадали на роль таких вот, стрелочников. Против одного из таких начали дело шить, чтобы не вякал. Собрались в палатке, вызывают его, берут с него объяснительные, показывают ему кляузы, заранее сфабрикованные, уговаривают во всем признаться или забрать свои заявления и претензии. Он понимает, что вот прямо сейчас он или в их свору войдет и превратится в такую же как они сволочь вороватую, или пойдет под военный трибунал. А он разведчик, боевой офицер. Принял он непростое решение быстро и твердо - вышел из палатки, повернулся и бросил внутрь две гранаты. Потом, на глазах у всего своего подразделения сел в бэтэр и поехал к границе. Его объявили предателем, изменником, убийцей.
Нас по тревоге пытались ночью поднять, искать его и бэтэр, схватить, вернуть во что бы то ни стало. Но никто не поднялся в воздух, оправдались плохими погодными условиями на перевале и недавней аварией двух МИ-8, когда они столкнулись при взлете в ночное время и взорвались со всем боекомплектом и людьми. И никто его предателем, изменником и убийцей не считал.
А к своему Рубикону я подошел, когда наш аэродром был обстрелян, сворованными на нашем же аэродроме боекомплектом неуправляемых реактивных снарядов. Тех сволочей, кто продал эти снаряды моджахедам, кто, по сути, предал и убил моих товарищей и ранил меня (показывает шрам), я твердо решил убить. Причем ненависть к ним была настолько сильной, что убить их просто пулями я посчитал недостаточным. Я решил сделать пули экспансивными, разрывными. Я изготавливал эти пули и по ночам, а иногда и днями даже. Лишь бы только не дать гневу преобладать и сорвать мои планы, потому, что от ненависти мутилось в глазах. Приехала комиссия и те, кто снаряды продал, стали собирать документы, чтобы посадить тех, кто эти снаряды не продавал. Все как всегда.
Меня утешало только то, что количество изготовленных пуль росло, я решил сделать их 250 штук и выпустить все, чтобы ничего не осталось от гадов, даже мокрого места. Свои работы я завизировал у начальства, мотивируя это тем, что такие пули будут лучше поражать врагов при вертолетной поддержке десанта.
Особый шарм был в том, что подписи на разрешения на доработку и изменение боеприпасов дали мне именно те, против кого я и хотел их применить. Я даже продемонстрировал их действие будущим жертвам.
Мишенью я выбрал ишака, который подорвался на противопехотной мине и валялся у дороги. Мои разрывные вышли на славу - при попадании в раздувшийся труп ишака, пули отрывали огромные куски.
Начальство положительно оценило мои старания и даже вынесло мне благодарность, основываясь на более чем показательных результатах. Бог знает, какого труда стоило мне тогда не развернуть пулемет и не развесить этих уродов по придорожным кустам. Бог знал и помог, я не стал убийцей.
Комиссия нашла так много нарушений, что пропажа боеприпасов и заготовленный виновный всё равно не спасли моё начальство. Всех их вместе взятых представили к наградам, повысили в звании и вернули в Союз.
Также как и начав, он обрывает свое повествование, без предупреждения. Кладет микрофон на место и идет в отдел печенья. Я иду в отдел консервов и думаю:
Война. Была ли она в Афганистане? Была ли она войной?
В моем понимании война, это когда на твою страну нападает страшный, сильный, безжалостный враг. Он не оставляет никого из твоих соплеменников в живых, сжигает твои города, уничтожает твою культуру.
И тогда, чтобы выжить и победить этого врага у тебя остается только один выход – объединиться, всем встать на защиту родной земли.
Не продавать врагам патроны и взрывчатку.
Не предавать.
А если, например, напал враг слабый и не хватает ему патронов?
Разве можно помогать ему боеприпасами в обмен на доллары (часто и те фальшивые)? Кто же были все эти люди, которые помогали? Что с ними стало? Ждут ли они новую войну, копят ли боеприпасы на продажу? А может именно они войны и развязывают?
Я задал себе простой вопрос потому, что не был на войне.
Но и ответ оказался простой потому, что я не был на войне.
У моего рассказчика, что сейчас выбирает печенье, нет таких вопросов и ответов, его война научила. А кто научит нас, не знающих войну?
Как узнать, кем станем мы и как себя начнем вести, если не дай Бог война.
Если даже без войны люди щедро лгут, убивают, воруют и предают на каждом шагу.
Мне кажется, когда у людей не хватает личного опыта, а пришло время что-то решать, они как пример поведения, выбирают яркий и понравившийся им чужой опыт.
Если делать больше хороших, ярких примеров и меньше плохих, количество само перейдет в качество.